Гюго начинает как поэт, первый его сборник называется «Оды» (1822), второй - «Оды и баллады» (1829). Сами названия первых сборников свидетельствуют о связях начинающего поэта с классицизмом, от традиций которого он не отказывался на протяжении всего твор­ческого пути, хотя по праву Гюго называют главой французского ро­мантизма. Тяготение к изображению субстанциональных конфликтов, конфликтов любви и долга, высокая патетика, стремление к афористич­ности связывают его с прошлым.

Материалом третьего сборника «Восточное» (1829) стали экзотика и живописность Востока, необыкновенно популяр­ные во Франции того времени. Предисловие к сборнику было програм­мой начинающего поэта, который заявлял, что не может быть ограниче­ний в тематике: «все имеет право гражданства в поэзии». Пространство и время принадлежат поэту, «пусть он идет, куда хочет, и делает, что угодно», ибо «поэт свободен» и он «не знает, из чего сделаны рамки искусства». Он заявляет, что ему интереснее писать о французском Средневековье, а не о древних Риме и Элладе. Отста­ивание свободы творчества порой превращается у молодого автора в откровенный эпатаж: например, о причине появления сборника он пи­шет, что замысел его родился «при довольно забавных обстоятельствах: прошлым летом, когда он любовался заходом солнца».

Стихотворение «Лунный свет» состоит из пяти четырехстрочных строф. Первая и начало второй передают покой лун­ной ночи и безмятежность гарема, окно которого выходит на море, а легкий бриз чуть колышет воздух. У окна, перебирая струны гитары, сидит султанша.

Луна ясна и играет на поверхности вод

Окно широко открыто морскому ветру,

Султанша смотрит, с моря дует ветер,

Там внизу, в серебряных волнах возникают черные островки.

Ее пальцы перебирают струны гитары. Она слышит…

Свет луны, спокойно играющий на поверхности моря, усиливает настроение безмятежности. Но вдруг все меняется: со слов «Она слышит...» начинается вторая часть стихотворения. Многоточие подготавливает к необычному. Султанша вслушивается в отголоски эха. Об источнике шума романтик не говорит прямо: он стре­мится создать настроение напряженного ожидания, скрытой тайны. И сам дает варианты: может быть это турецкий корабль, в который тяжело бьются волны, или пеликаны, то появ­ляющиеся на поверхности вод, то снова ныряющие, на перьях которых водяные брызги кажутся алмазами, или, быть может, это джин бросает в море обломки скал? Четвертая строфа не отвечает на вопрос, кто тревожит море перед сералем, но усиливает напряженность ожидания: это не пеликаны, не обломки скал и не тяжелый турецкий корабль. П. Леру писал об особом стиле, когда образ и его выражение сознательно лишаются отчетливости, когда одна мысль выражается с помощью ряда метафор. Мы в данном случае встречаемся именно с таким приемом романтика, стремящегося однозначность спрятать за рядом приближающих к истине образов, но образов, не открывающих подлинную причину беспокойства султанши. Только последняя строфа раскрывает тайну странных, тревожащих звуков: